Четверг, 19.10.2017, 15:54
Главная Регистрация RSS
Приветствую Вас, Гость
Меню сайта
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
III. Вывод о непроизвольном возникновении огня в палеолите Описанные эксперименты дают основание тесно связать древнейшее получение огня троглодитидами с процессом изготовления ими каменных орудий, с раскалыванием и обработкой кремня.342 Рассмотрим единственное остающееся возражение, которое может быть сделано против этой гипотезы. Если искра, способная зажечь огонь, была под рукой у Homo habilis или археоантропа с того времени, как он стал изготовлять каменные орудия, если он уже тогда ежедневно видел вблизи себя каскады искр, даже ощущал их прикосновение к своей коже, то мог ли быть у него уже тогда и трут, чтобы принять эту искру? Д.Н. Анучин писал: «Вообще способ высекания огня должен был возникнуть позже способа получения его из дерева трением, потому что он подразумевает знакомство с трутом, без которого невозможно уловить искру37. Мысль о путях изобретения человеком трута находится и в центре цитированной статьи П.И. Борисковокого. Автор полагает, что в домустьерское время для хранения и переноса природного огня человек понемногу научился приготовлять специальные тлеющие материалы, трут, и это техническое достижение подготовило искусственное добывание огня, начинающееся с мустье38. Зарубежные авторы обычно считают изобретение трута таким сложным техническим достижением, о появлении которого в нижнем и среднем палеолите не может быть и речи. Но если подойти к этой трудности с точки зрения биологических научных представлений, она отпадает сама собой. Самые близкие к человеку антропоиды, шимпанзе и гориллы, строят на каждую ночь гнезда на земле. Если, несмотря на древесный образ жизни, они строят их на земле, это значит, по-видимому, что перед нами инстинкт, возникший в более отдаленные времена, чем произошла их древесная специализация. Значит, предку человека этот гнездостроительный инстинкт тоже должен был быть присущ, мало того, он мог выразиться на ранних стадиях эволюции троглодитид в гораздо более активных формах и, может быть, возродить угасшие инстинкты более далеких предков. Если и антропоиды создают на некоторое послеродовое время более долговременные гнезда (на дереве), то уже обезьяноподобный предок человека, таким образом, безусловно, должен был сооружать гнездо весьма долговременное, относительно утепленное и умягченное, как делает и множество других млекопитающих. Поэтому ему были недостаточны те гнездостроительные приемы, какие налицо у антропоидов, но он не мог на первых порах выйти и за рамки той гнездостроительной техники, которая обща всем строящим гнезда зверям, которая диктуется природой и ограничена природными возможностями. Что видит зоолог в зверином гнезде? И крупные животные и мелкие — тупайи, белки, мыши и т.д. — используют, кроме основы (нора, дупло и пр.), для настилки: а) сухой мох, нередко размельченный, б) листья и траву — сухие во избежание прения, в) мелкие сухие веточки и прутики, г) растительный пух, д) животные шерсть и пух, как вырванные у себя, так и набранные в окружающей природе. Все это утрамбовывается; белки, например, специально утаптывают внутренность гнезда. То же самое, несомненно, мы нашли бы и в гнезде палеоантропов или других троглодитид. Оно настилалось или прямо на земле, или на какой-либо основе из 343 ветвей наподобие гнезд антропоидов. Настилка состояла из большего или меньшего количества тех или иных перечисленных материалов. В зависимости от продолжительности обитания они были более или менее растоптаны, превращены в труху, сваляны. А это значит, что под ногами нашего предка находился трут. Любой из перечисленных материалов, устилавших гнездо, способен служить трутом. Каждый из них может быть найден в списке материалов, употребляемых разными народами при высекании огня. Эскимосы, например, употребляют в качестве трута пух морских птиц, сердцевину ивовых прутьев, сухой измельченный мох39, австралийцы — сухую траву, измельченную сосновую кору, шерсть, перья эму40, таджики — хлопок, сухую траву, сухую солому41, монголы — сухую траву, кизяк, огнеземельцы — птичий пух, гуаяки — растительный пух и т.д. Выше мы констатировали, что нет причин думать, будто какой-либо вид трута, годный для получения огня при высекании пиритом или железом, не годен при высекании кремнем о кремень. Раз есть раскаленная искра, она при падении на любой вид трута, если только он достаточно сухой, может вызвать его тление. Чем выше его сухость, тем выше статистическая вероятность возгорания. Сухая ковыльная степь в Казахстане может загореться, по наблюдению Э.А. Вангенгейм, даже от стряхнутого на траву папиросного пепла. Древнейшие каменные орудия, предназначенные для разделки и освоения туш животных, выделывались чаще всего на месте потребления мяса, т.е. на месте обитания. Обезьяночеловек разбивал и обивал кремни тут же, на этой настилке или у ее края. Искры, несомненно, нередко возникали на расстоянии в 1 - 10 см от нее, а при сильных ударах могли отлетать на 20 и более см. Из тысяч искр, прикоснувшихся к настилке, одна принималась этим естественным трутом, из сотен принятых одна не потухала через мгновение. Да если и начиналось тление, его никак нельзя представить себе в виде какого-то пожара: тление происходит в виде кромки, и, несомненно, в подавляющем большинстве случаев оно очень скоро прекращалось само собой, затронув микроскопический участок. Иными словами, мы должны представить себе, что процесс изготовления каменных орудий сопровождался в жаркую сухую погоду этими побочными явлениями и что они были для обезьяночеловека, в общем, нейтральны и привычны, как и, скажем, легкий запах дыма, возникающий всегда при ударах кремня о кремень. Никакой реакции «тушения» эти явления у него не могли выработать. Он был к ним безразличен, самое большее, он мог чем-нибудь придавить тлеющую искру. Об отсутствии у нашего предка какого-либо инстинкта, врожденного рефлекса по отношению к огню свидетельствует и наблюдение, давно сделанное в педагогике и психологии: ребенок современного человека не имеет никакого врожденного отношения к огню, никакого инстинктивного защитного рефлекса от огня. 344 Большое количество микровозгораний, накапливая микроскопические дозы золы, могло постепенно увеличивать коэффициент восприимчивости трута-настилки, — как известно, у всякого трута коэффициент восприимчивости значительно возрастает, если трут обожжен или смешан с золой. Попадание на настилку костного мозга из разбиваемых тут же костей животных и ее просаливание могли повысить ее воспламеняемость. В каких-то в высшей степени редких случаях настилка могла в отсутствие обитателей протлеть с края до края или воспламениться под порывом ветра и сгореть. Но и при этой, очевидно, редчайшей ситуации, если только не вспыхивали вокруг трава, кусты, нет причин воображать какое-либо бедствие для палеоантропа. На золу от прогоревшей настилки натаскивалась новая настилка, и жизнь продолжалась по-прежнему. Разве только новая настилка, смешиваясь с подстилающей золой, становилась восприимчивее к искре и имела больший шанс снова когда-нибудь прогореть. Разумеется, это наблюдалось только при исключительном условии регулярного длительного появления обезьянолюдей в одном удобном месте обитания. Древнейшим известным нам местом обитания такого рода является пещера Чжо-укоудянь. Нарисованная выше картина и служит попыткой истолкования углистозольного слоя или «кострища» синантропа, уже многократно описанного в литературе42. Часто пишут, что огромная толщина этого слоя, достигающая в одном месте 7 м, и наличие в его основании черной прослойки, содержащей частицы древесного угля, якобы свидетельствуют о том, что огонь здесь, раз зажженный, затем поддерживался в тлеющем состоянии постоянно в течение многих веков. Отсюда делают вывод, что синантроп еще не умел добывать огонь, но уже умел поддерживать и хранить не только круглый год, но и из поколения в поколение, сотни, тысячи лет огонь, позаимствованный однажды у природы (при лесном или степном пожаре или извержении лавы). Однако одно обстоятельство опровергает этот взгляд: зольный слой синантропа не сплошной, а состоит из множества наслоений, различающихся окраской, — коричневых, серых, желтоватых, розоватых, лиловатых. Их сравнивают с так называемыми ленточными отложениями кострищ пещеры Мае д’Азиль, исследованной Пьеттом. Эта ленточность зольных наслоений неоспоримо доказывает, что в тлении или горении были перерывы. Следовательно, огонь в Чжоукоудяне возникал многократно в течение тех веков и тысячелетий, когда там селились синантропы. С точки зрения изложенной гипотезы картина получает удовлетворительное объяснение. Дело идет о непроизвольном прогорании время от времени подстилки, на 345 которой обитал синантроп. Если внизу мы видим частицы древесного угля, а выше их нет, и наслоения носят более светлый, зольный характер, то это хорошо увязывается с нашим предположением, что первоначально гнездо предка человека могло иметь основание из больших ветвей наподобие гнезд антропоидов. Нижний черный слой с частицами древесного угля — это результат «пожаров», охватывавших все это основание, слежавшееся, богатое древесиной. В дальнейшем основание из больших ветвей перестали накладывать, так как сам угольный слой на дне расщелины служил уже хорошим основанием для гнезда. На него натаскивали настилки, оставившие после себя лишь зольные слои без следов древесного угля. В одной из трещин в Чжоукоудянь найден пучок обуглившихся мелких веточек «иудина дерева» (Cersis)43, такого рода и иной легкий материал мог служить мягкой настилкой и иногда прогорать или протлевать от упавшей искры, оставляя зольную прослойку. Естественно, что в зольной толще встречаются следы жизни синантропа на этой настилке — камни со следами копоти, расколотые куски кварца, кости животных со следами действия огня. Различная окраска разных прослоек золы свидетельствует о том, что настилка гнезда синантропа в разные периоды делалась из разных материалов или что к моменту случайного прогорания она могла быть более свежей или более старой, менее и более утоптанной, подвергшейся разным химико-органическим воздействиям от натаскиваемой пищи и т.п. Так можно представить себе историю «кострища» синантропа. Здесь нет возможности анализировать все другие нижнепалеолитические памятники. Достаточно сказать, что во всех случаях, где налицо несомненное стойбище, место обитания, а не рассеянные орудия или кости, там есть и следы огня. Неисчислимые тысячелетия огонь оставался непроизвольным, непрошеным спутником троглодитид, которые едва ли могли сколько-нибудь ощутимо дифференцировать в этом спутнике вредные и полезные свойства (разве только тот перебрасывался на окрестную природу), пока развитие «каменной индустрии» не сделало общение нашего предка с огнем более частым и интенсивным. Тем самым окончательно отпадает необходимость обращаться к гипотезам и о стадии, когда предок человека вовсе не знал огня, и о стадии, когда он использовал лишь природный огонь. В самом деле, не приходится говорить о «безогненной» стадии, если огонь в качестве побочного продукта сопутствовал жизни троглодитид с того момента, как они стали изготовлять каменные орудия. Определения их как животного, создающего орудия, и как животного, создающего огонь, практически совпадают. Представление о «безогненной» стадии осталось от этнографии XVIII — первой половины XIX в., когда было широко распространено мнение о существовании на земле народов, не знающих огня («сыроядцев»). Оно основано на мифологии многих народов44. Успехи этнографии опровергли это представление45. 346 Ошибочным оказалось и не менее распространенное в старой литературе и также связанное с первобытными мифами об огне46 мнение о существовании многих народов, которые хотя и умеют пользоваться огнем, но не умеют его искусственно добывать, — мнение, породившее догадку, что некогда человек пользовался только тем огнем, который возникал в природе без его участия. Причина, породившая эту догадку, давно отмерла: впечатления путешественников о неумении туземцев добывать огонь в подавляющем большинстве случаев при более близкой проверке оказались порожденными сложной системой запретов на зажигание и тушение огня, строгими обычаями, предписывающими не зажигать огонь, если можно его у кого- либо взять. В настоящее время на карте земного шара остался единственный народ, андаманцы, который, как говорят, не умел зажигать огня, владея зато не имеющей себе равной техникой хранения и особенно переноса огня. Может быть, андаманцы в силу этого последнего преимущества утратили, забыли приемы добывания огня, но никак нельзя видеть в них пример народа, который «еще не дошел» до добывания огня: по всем другим показателям материальная культура андаманцев стояла отнюдь не ниже уровня всех народов. Тем более культурный уровень андаманцев не ниже уровня неандертальцев, у которых П.И. Борисковский с полным основанием предполагает уже искусственное добывание огня, основываясь на находках в мустьерских стоянках частых скоплений древесного и костного угля, а иногда и специально вырытых угольных ям, что уже не увязывается с пользованием только случайным природным огнем47. Еще в 1928 г. в брошюре, выпущенной Музеем антропологии и этнографии к специальной выставке «Огонь в истории культуры», правильно формулировалась линия советской науки в этом вопросе: «В прежнее время источником знакомства человека с огнем считали удар молнии в дерево, лесные пожары, извержения вулканов, воспламенение сухих ветвей дерева от взаимного трения во время ветра. В настоящее время ни одна из этих теорий не может считаться правильной: открытие огня и различных способов его добывания произошло в процессе труда, при решении других технических задач: человек познакомился с огнем во время работы над усовершенствованием своих орудий производства»48. К прежним возражениям против перечисленных в этой брошюре теорий здесь достаточно добавить возражения против некоторых новых аргументов. Ссылаются на некоторые виды животных, приспособившихся к использованию тепла стынущей лавы; ссылаются на то, что в начале плейстоцена вулканическая деятельность была развита гораздо сильнее, чем в настоящее время49. Но как бы она ни была развита, наш троглодитидный предок оказался бы прикованным, как соответствующие виды животных, к районам вулканической деятельности, а мы видим его в шелльскую, ашёльскую, мустьерскую эпоху и там, где вулканической деятельности не могло быть. 347 Следовательно, придется предположить, что он, переселяясь, разносил с собой огонь на тысячи километров. Возникает лишь новая загадка: как он это делал? Из опыта современных отсталых народов мы знаем, что техника переноса тлеющего огня на значительное расстояние даже сложнее, чем техника добывания огня, — требуются особый сосуд, запас совершенно сухого трута в какой-либо корзине или плетенке, тысячи предосторожностей. Ясно, что обезьяночеловек не мог этого делать. Но он переселялся на огромные расстояния, возможно, следуя за стадами животных. Длительное обитание на одном месте, как в пещере Чжоукоудянь, было редчайшим исключением, да и там вероятнее предполагать не оседлость, а периодические посещения пещеры синантропами. Теория же о стадии систематического хранения природного огня, в любом варианте, волей-неволей приписывает троглодитидам оседлость (так как мысль о систематической транспортировке огня в нижнем палеолите надо отбросить). Другой недостаток этой теории — в ее психологизме. Категория рационального изобретения, подыскивающего средства для достижения, заранее осознанной полезной цели, не должна применяться к истории древнекаменной техники. Там действовала многовековая эволюция, а не индивидуальное открытие. Согласно указанным теориям, ископаемый предок человека имел представление о полезных свойствах огня до того, как практически с ним познакомился. В действительности, как мы видели, он практически познакомился с огнем раньше, чем составил представление о его полезных и вредных свойствах, да и вообще в строгом смысле не имел «представлений». IV. Этапы освоения огня Медленно эволюционируя, древняя техника изготовления каменных орудий попутно заставляла троглодитид все чаще встречаться с огнем. Переход от шелльских орудий к более тщательно обтесанным ашёльским, далее, от двустороннего обтесывания к мустьерской технике сколов, включающей стесывание и подтеску нуклеуса, откалывание пластин, вторичную обработку отщепов многими ударами, — все это есть нарастание техники, основанной на принципе удара, восходящая линия ударной техники, кульминационная точка которой в мустье совпадает с первыми зачатками отжимной техники. Отжимная техника не дает искр при изготовлении орудий, ударная же чем больше развивалась, тем больше требовала ударов камнем по камню, тем больше давала искр, тем чаще, следовательно, сопровождалась непроизвольными возгораниями подстилки места обитания. Возрастала тем самым статистическая вероятность распространения этого огня на лес и степь вокруг. Эти количественные изменения привели к новому качеству — к началу «приручения» огня, т.е. обуздания его отрицательных проявлений и медленного выявления в этом обузданном огне отдельных полезных свойств. Как мы убедились, об «открытии» огня не приходится вообще говорить, — он появился помимо воли и сознания троглодитид. От них потребовалось «открытие» обратного рода: как сделать, чтобы огонь не возникал. С ростом ударной техники этот гость стал слишком назойливым, он уже не мог быть безразличным, а становился 348 вредным. Та же пещера Чжоукоудянь показывает слабую тенденцию локализовать воспламенимую часть места обитания: если в нижних слоях, по сообщению Пэй Вень-чжуна, «кострище» совпадает с местом обитания, и орудия синантропа равномерно находятся на всем его протяжении, то в верхних слоях, т.е. тысячи лет спустя, картина несколько иная: кострище занимает лишь часть пола, орудия размещаются не столько в кострище, сколько вокруг него. Еще отчетливее замечается такая тенденция при сравнении двух горизонтов пещеры Киик-коба. Нижний горизонт Киик-коба лишен каких бы то ни было признаков локализации темного угольного слоя, который заполняет весь грот, нет находок кремней или костей вне его. С внешней, открытой стороны грота кремневые находки простираются и туда, где нет потемнения, но Г.А. Бонч-Осмоловский полагает, что оно здесь уничтожено корнями кустарников и деревьев. «Вся разнообразная продукция кремневой техники (нуклеусы, орудия, осколки), — пишет Г.А. Бонч-Осмоловский, — распределена, в общем, в совершенно одинаковой пропорции по самым различным уголкам грота», хотя все же к периферии ее несколько больше, чем к центру50. Остается впечатление, что палеоантроп здесь как бы жил на кострище, вернее, кострище охватывает всю территорию его жилья, его места обитания, — в действительности это прогоревшая или неоднократно прогоравшая настилка пола. Верхний горизонт Киик-коба очень сходен в этом отношении с нижним, здесь тоже кострище охватывает почти всю площадь обитания, но все же на ее периферии в гроте уже имеется с некоторых сторон узкая полоса, где нет потемнения, но есть находки. За пределы грота, к природной растительности кострище уже не распространялось; еще важнее, что кострище сгущается к глубине грота. «Странно, — замечает Г.А. Бонч-Осмоловский, — что костры раскладывались не посредине грота, а в глубине его, в самом низком из доступных углов, где высота свода (над уровнем IV слоя) сейчас не превышает 165 см; в то время свод, несомненно, нависал еще ниже»51. Странность разъяснится, если только признать, что дело идет не о «раскладывании костров», а о сдвигании настилки «гнезда» для детенышей в низкую заднюю часть грота; это допущение подкрепляется наличием тут же чего-то вроде спальных ямок. Эти примеры свидетельствуют о медленной, едва заметной эволюции в сторону отстранения трута (настилки) от искры. Конечно, те же примеры показывают, что настилка все же прогорала, но такое отстранение снижало вероятность возгорания (на первых порах, наверное, лишь в той мере, в какой возрастала вероятность возгорания в связи с расширением ударной техники). Это было еще первыми рефлекторными шагами к борьбе с огнем. В мустьерскую эпоху признаки локализации настилки, ее обособления от места изготовления орудий заметно прогрессируют. А раз было налицо средство избегать непроизвольного возгорания, значит, тем самым возникла возможность применять 349 это средство или не применять, возникла возможность перехода от непроизвольного появления огня к произвольному. В конце мустье впервые наметился и иной путь, ведущий к той же возможности, но не отстранением трута, а устранением искры: отжимная техника как альтернатива ударной. Но развилась отжимная техника только в верхнем палеолите, что и означало резкое сокращение шансов непроизвольного возгорания, если даже человек и продолжал настилать жилье прежними материалами. Еще дальше ушла каменная техника от возникновения искр с переходом к сверлению и шлифованию, которые, однако, таили в себе новую неожиданную потенцию возникновения огня. Чтобы завершить обзор путей, ведших к преодолению непроизвольных возгораний, надо сказать о тушении огня водой. На первый взгляд это открытие кажется простым. Но не случайно цитированная выше якутская легенда ставит его в один ряд с открытием добывания огня: добрые духи залили распространившийся огонь водой, и «с этого времени якуты научились и добывать огонь и тушить его»52. В палеолите не было еще сосудов большой емкости, носить воду было нечем. Следовательно, залить можно было разве только малый огонь. Дождь лишь спорадически тушил огонь, поскольку последний и не поддерживался. Устойчивого, связанного с постоянной жизненной практикой представления о взаимоотношениях огня и воды не могло быть. Оно возникло в связи с техникой сверления (кости, камня, дерева): при сверлении камня необходимо подливать воду, при применении же такой техники к дереву повседневный опыт тысячекратно фиксировал, что без подливания воды возникает огонь, подливание воды — его устраняет. Дальнейшая утилизация открытого таким образом антагонизма воды и огня развивалась в неолите по мере развития производства глиняной посуды. В ходе этой борьбы с непроизвольным огнем наши предки мало-помалу обнаруживали в обузданном, локализованном огне и выгодные для себя свойства. Из разных проявлений, в каких может выступать огонь (искра, тление, дым, жар от углей, пламя), раньше всего, конечно, были утилизированы те, с которыми еще не человек, а археоантропы и палеоантропы раньше всего имели дело. Поэтому следует считать, что на древнейшей стадии они могли использовать не тепло и не свет от огня, обязательно подразумевающие горячие угли и устойчивое пламя, а всего лишь дым: предок человека имел дело лишь с постоянно возникавшим тлением, распространявшимся в виде тлеющей кромки, без раздувания не дававшим ни тепла, ни света, но дававшим специфический дымный запах. Чем более этот запах становился постоянным признаком стоянки, тем более он мог иметь сигнализационное значение; многие раннепалеолитические стоянки расположены на перекрестке ветров, откуда запах дыма мог очень далеко разноситься по речной долине и по оврагам. Систематически поддерживаемое тление в стоянке закрытого типа (в пещере) могло иметь также то серьезное значение, что дым выгонял наружу мошкару, комаров, гнус, являвшихся настоящим бичом, так что без помощи дыма, может быть, обитание в отдельных случаях вообще становилось невозможным. Во всех этих случаях мог 52 Приклонский B.JI. Там же. 350 выработаться навык набрасывать в каком-нибудь углу или пункте новую настилку поверх тлеющей старой, чтобы продлить тление и дымление; могло практиковаться натаскивание в настилку сильно дымящего материала (как позже подбрасывание в огонь костей, дающий особо смрадный дым). Не случайно, может быть, древнейший вид трута, упоминаемый в преданиях (в мифе о Прометее), называется «вонючка» (асафетида, Ferula Asa foetida). Возьмем в качестве археологического примера ту же стоянку Киик-коба, с образцовой тщательностью опубликованную Г.А. Бонч-Осмоловским. Если бы существенной функцией огня в ту эпоху было согревание обитателя, мы вправе были бы ожидать качественного различия между кострищем нижнего горизонта с тропической фауной и верхним горизонтом с костями представителей полярной фауны. Обитатели нижнего и верхнего слоя жили в резко различном климате. Значение похолодания усугубляется тем, что грот Киик-коба расположен в холодном уголке Крыма, где температура сейчас значительно ниже, чем в окрестностях, снег стаивает позже, не произрастают некоторые культуры и т.д. Между тем, кроме слабых различий, отмеченных выше, мы не наблюдаем изменения характера, окраски, расположения кострищ; статистический подсчет сожженных пород дерева по остаткам угля дал в обоих случаях 80-90% можжевельника (Juniperus), хотя, если бы огонь раньше не служил для обогревания, а потом приобрел эту новую функцию, или если бы значение этой функции резко возросло, это сказалось бы на подборе древесных пород для топлива, так как разные породы дают очень разное количество тепла. Следовательно, назначение огня у киик-кобинцев не изменилось, и этим назначением не было согревание. Ввиду того, что палеоботаника53 смогла объяснить лишь то, почему можжевельник, остаточная миоценовая порода, встречался в Крыму в плейстоцене, но никак не его преобладание, остается признать, что киик-кобинец почему-то предпочитал можжевельник другим окрестным породам и отбирал именно его54. Предпочтительность можжевельника как материала для поделок исключается ввиду кустарникового характера тех его видов, которые известны в Крыму (J. communis, J. sabina). Остается одно объяснение: киик-кобинец и в раннюю и в позднюю эпоху отбирал можжевельник из-за специфического запаха и обильного дыма, который тот дает при горении, вследствие чего можжевельник и сейчас жгут, чтобы отогнать комаров и мошкару. Можно предполагать, что в далекой древности роль разных запахов, оттенков дыма, отличавших разные поселения и жилища, была велика, хотя в дальнейшей цивилизации общественная роль обоняния все более сходит на нет (остатки: «вдыхание запаха», трение носами у ряда народов, как знак приветствия и узнавания своих). 351 Вместе с отопительной версией отпадает и кулинарная версия древнейшей полезной функции огня. Раз огонь на начальной стадии представлял собой по преимуществу тление, а не горение, и имел форму перемещающейся кромки, он не годился для жарения мяса, накаливания камней и т.д. С другой стороны, весьма точные и вдумчивые наблюдения, произведенные над костями животных в стоянках Ла Кина и Киик-коба, убедительно доказывают, что мясо отделялось от костей в сыром виде и, следовательно, потреблялось сырым55. Не повторяя здесь аргументов указанных авторов, добавлю, что на диафизах трубчатых костей вообще не сохранилось бы так много следов отскабливания и отдирания мяса кремневым орудием, как это зарегистрировано в Ла Кина, Киик-коба и многих других древних стоянках, если бы мясо было прожарено и, следовательно, легче отрывалось от кости зубами. Однако кулинарная версия в совсем другом, необычном смысле должна быть принята к рассмотрению. Тлеющий и мало концентрированный огонь мог служить не для приготовления пищи, а, как ни парадоксально, для ее добывания. Археолог М.В. Воеводский делился со мной воспоминаниями из времен детства в деревне: в золу или угли от костра ребята вставляли вертикально трубчатую кость животного, отбив диафиз, и получали теплый жидкий мозг. Как говорилось в предыдущей главе, костный мозг был, вероятно, древнейшей мясной пищей троглодитид, не переставая, конечно, привлекать их и в дальнейшей эволюции. Но желтый мозг в эпифизах трубчатых костей составляет только часть этого питательного вещества, а остальное, красный мозг, находится в губчатом теле костей, в том числе ребер и пр., и не может быть извлечен иначе, как вытапливанием. По данным современной технологии извлечения костного жира из говяжьих и бараньих раздробленных костей, в автоклавах вытапливается его до 11 % веса костей. Ясно, что троглодитиды с помощью вытапливания могли получить этой пищи много больше, чем просто выковыривая ее из разбиваемых трубчатых костей. Соприкосновение же костей животных с тлеющим материалом было повседневным даже на самых древнейших стадиях генезиса огня. Видимо, он содействовал биологическому закреплению и расширению питания костным мозгом, — этого критического нового явления при переходе от растительноядности к плотоядности, от понгид к троглодитидам. О приготовлении пищи при помощи огня можно с уверенностью говорить только для той стадии, когда появляются настоящие угольные ямы (ямы-очаги), т.е. в позднем мустье и ранней поре верхнего палеолита. Однако в начале надо поставить не приготовление пищи в целях изменения ее удобоваримости и вкусовых качеств, а копчение ее в дыму впрок — в целях ее хранения, предотвращения голодовки. И здесь, следовательно, древнейшей ступенью было использование только дыма. Из копчения пищи далее развилось и жарение ее на вертеле, и печение в яме56. 352 Как следует представить себе переход от стадии тлеющего и дымящего огня к стадии использования угольного жара? Отнюдь не через стадию использования горящего огня, пламени. Использование пламени — высший, последний этап освоения огня, относящийся к верхнему палеолиту. Конечно, пламя и до того спорадически появлялось в жизни и практике, но лишь как быстро преходящее и хозяйственно не используемое явление, как для нас, скажем, при зажигании спички, наоборот, существенно только пламя и не существенно тление. Часто злоупотребляют представлением о «кострах», якобы всегда, чуть ли не многими годами, горевших в ашёльских и мустьерских стоянках, так как думают, что костер можно поддерживать бесконечно. В действительности из-за исчерпания окрестного подручного сухого топлива его невозможно поддерживать и две недели. Дальше уже понадобится или транспорт для топлива, или перенесение костра в другую местность. Иное дело — поддержание тлеющего огня. Оно возможно очень длительное время, и предок человека мог приобрести этот опыт на стадии использования запаха дыма, пододвигая или подбрасывая к месту тления добавочный тлеющий и дымящий материал. Это в известной мере стабилизировало место огня. На этой почве эволюционно могло развиться и увеличение температуры тлеющего огня путем увеличения толщины его слоя (вверх или в специальное углубление вниз). От слабой теплоты потухшей золы до жара углей в яме — целая шкала переходов. Тот факт, что в зольной толще пещеры Чжоукоудянъ обнаружены включения аморфного костного вещества57, несомненно, свидетельствует о не очень высокой температуре зольной подушки, под которой оказались кости: кость обладает свойством размягчаться, «плавиться», если известное время находится в температуре высокой, но недостаточной для горения. Но эту температуру позже могли стараться специально повысить, увеличивая количество тлеющего материала. В конце этого долгого эволюционного ряда находится такое качественно новое явление, как специальная яма, в которой тлеющий огонь, во-первых, полностью локализован, обособлен от воспламенимой подстилки места обитания, во-вторых, сохраняется наиболее долгое время, в-третьих, сконцентрирован, сгущен до степени жара. Допустимо предположение, что жар был первоначально достигнут при помощи не костра, а ямы, и что первая функция ямы — жар. На раскопках Сталинградской поздне-мустьерской стоянки (1954) ясно можно было наблюдать наряду с аморфными угольными пятнами еще не вполне оформившуюся, но бесспорную угольную яму. В стоянках Чокурча, Ла Ферраси и других угольные ямы вполне выражены. Признаком настоящей очажной ямы, длительно хранившей жар высокой температуры, служит прокаливание почвы на ее дне и стенках (изменение окраски). Этот признак уже широко распространен с начала верхнего палеолита. Остается добавить, что в дальнейшей эволюции очажная яма дала начало печи. На протяжении охарактеризованной эволюции «тлеющего огня» наш плейстоценовый предок, очевидно, еще не овладел вполне таким важнейшим проявлением огня, как пламя. Костры возникали лишь спорадически, преимущественно как крат- 57 Breuil Н. Le feu et 1’industrie litique et osseuse а Choukoutien... R 147 — 154. 353 ковременное явление, служащее созданию более толстого слоя тлеющей золы и углей. «Огонь в виде пламени» был еще впереди. На стадии угольных ям можно уже с уверенностью говорить об извлечении большой пользы из «приручения» огня: об обогревании у этих очагов, о приготовлении пищи в них. Что касается функции запугивания (при облавах) и отпугивания (на ночлегах) животных, то ее нельзя предполагать на этих ранних этапах, во-первых, потому, что представление о ней подразумевает как раз высокую культуру пламени, в том числе такую сложную технику, как просмоленные факелы и огромные ежедневные заготовки на ночь сухого горючего материала, его хранение в сухом месте и т.д.; во-вторых, потому, что дикие, не истребляемые человеком животные вовсе не имеют такого врожденного ужаса перед огнем, как нередко некритически предполагается, и столь же часто идут к огню, как и от огня. Они бегут лишь от бушующего лесного или степного пожара. Но вот медленно распространяющийся по тайге «пал» в Уссурийском крае: «Днем мы увидали изюбря; он пасся около горящего валежника. Олень спокойно перешагнул через него и стал ощипывать кустарник»58. Описано, что ягуары инстинктивно идут не от огня, а на огонь (вероятность поживы?). Данные дрессировки говорят о том, что тигр имеет врожденный инстинкт перепрыгивать через огонь. Только в верхнем палеолите, в ориньяке появляется косвенное, но надежное свидетельство того, что человек овладел и пламенем, пользуясь им независимо от интереса к золе и угольям. Это свидетельство — каменные «светильники». В действительности они навряд ли служили светильниками по преимуществу, скорее это приспособления для сохранения язычка пламени, от которого можно было легко зажигать огонь. Но как попутная, производная функция открылось и новое полезное свойство огня — освещение. Это сделало возможным обитание в закрытом искусственном жилище. Таким образом, только верхний палеолит дает нам картину овладения человеком всеми основными свойствами огня. Этот огонь уже можно назвать «одомашненным». Вместе с тем в верхнем палеолите, в связи с развитием новой (отжимной) техники обработки кремня, отмиранием животнообразного «гнезда», наконец, значительным повышением влажности атмосферы, все более исчезал древний источник огня — непроизвольное возгорание при изготовлении кремневых орудий. Но огонь успел стать жизненно необходимым человеку. Из этой коллизии выход был только в развитии произвольного получения огня. Если ямы и «светильники» свидетельствуют о развитии техники хранения огня, то находки кусочков пирита и специальных кремневых «кресал» в форме гладких галек (Костенки IV) свидетельствуют о поисках и распространении все более эффективных и надежных приемов высекания огня, приемов, уже обособившихся от техники изготовления каменных орудий. Эти новые специализированные приемы, возможно, уже в верхнем палеолите вытесняли добывание огня простыми кремнями. 354 Открытие совершенно нового способа добывания огня сверлением и «паханием» деревом в дереве относится к довольно высокой ступени материальной культуры. Невозможно согласиться с П.И. Борисковским, относящим это открытие к мустъерскому времениIV: при грубой обработке дерева никакого его воспламенения не получается, предполагать же в мустье тонкую столярную работу, тщательное выпиливание, выскабливание, приводящие к скоплению мельчайших горячих опилок, совершенно немыслимо: вся эта техника родилась для более крепкого, чем дерево, материала, не поддававшегося иной обработке, — для рога, кости, и, уже будучи освоенной, могла быть перенесена на дерево. К ориньяку (стоянка Абри Бланшар) относятся первые свидетельства о технике сверления, примененной к рогам северного оленя (так называемые выпрямители для древка дротика), и шлифования (полирования) бивня мамонта при помощи протирания мелким речным песком. Но только в мадлен